Дочь известного военного фотографа вспоминает рассказы отца о первых днях в освобожденном Минске

Военный корреспондент фотохроники ТАСС Александр Дитлов возле Рейхсканцелярии. Май, 1945 г.
Военный корреспондент фотохроники ТАСС Александр Дитлов возле Рейхсканцелярии. Май, 1945 г.

Незабвенные дни

Грандиозный парад, праздничные гулянья, салют… Сегодня 3 июля у многих ассоциируется именно с таким чествованием отваги и мужества ветеранов, воевавших за нашу свободу. А как жители страны встречали свободу в июле 1944-го, ровно 75 лет назад? О событиях минувших лет мы доподлинно можем узнать из фронтовых снимков и уст историков. Корреспондент «Р» вместе с Ольгой Дитловой, дочерью знаменитого военного фотографа Александра Дитлова, и старшим научным сотрудником Института истории НАН Ириной Воронковой восстановила хронику тех дней и узнала, как освобождали Минск.

Ольга ДИТЛОВА
Ольга ДИТЛОВА

Сквозь призму объектива

— Даже спустя 60 лет после войны папа говорил, что она для него была как будто вчера, — вспоминает единственная дочь фотографа Ольга Дитлова, перебирая снимки отца. — Когда он ступил на землю Беларуси и сделал снимок «Небо и проволока», то подумал: «Боже мой, все опутано ржавой колючей проволокой, как будто страна превратилась в один большой концлагерь». Он рассказывал, что здесь, на улицах Минска, были руины, что рядом с Домом офицеров на фонаре висела надпись «Мины».

Разрушенный город потряс Дитлова: от Минска осталось всего ничего — чуть-чуть Немиги, уцелели оперный театр, Дом офицеров… Он вспоминал, что люди вылезали из каких-то полуподвалов и трущоб, чтобы поприветствовать освободителей. Всюду — груды покореженного бетона и одинокие стены, которые раньше были домами. Вокруг Академии наук — колючая проволока. «Не город, а территория ночного кошмара — в нем было больно дышать», — говорил фотограф.

«Небо и проволока». 1944 год. Академия наук.
«Небо и проволока». 1944 год. Академия наук.

Концлагеря не попали в объектив Дитлова. Когда освобождали Озаричи, он не брал фотоаппарат — снимать несчастных изможденных людей было очень тяжело. Зато Александр Сергеевич успел сделать карточку, на которую невозможно взглянуть без мурашек. Старик с поседевшей бородой и потухшими от слез глазами смотрит на меня со снимка, во взгляде читаются страдания и боль. Его звали Владимир Михайлович Мартынов.

Саперам приходилось обезвреживать заминированные здания. Таким увидел Дом офицеров Александр ДИТЛОВ.
Саперам приходилось обезвреживать заминированные здания. Таким увидел Дом офицеров Александр ДИТЛОВ.

— Папа спросил: «Откуда идешь, дед?» А он в ответ: «Я не дед». Ему было 29 лет. Когда Дитлов узнал, что этот парень родился в деревне Узники, обомлел — как будто на роду было написано этому человеку страдать…

Из сотен фотокарточек Ольга Александровна особенно трепетно относится к снимку 1944 года, именуемому «Посевная».

— Каждый раз, когда смотрела на этого бедного коня, ревела. Папа даже узнал, что его зовут Частик. Наверное, это была его последняя посевная, — описывает она на снимке исхудавшее животное, запряженное в телегу. — После освобождения солдаты не отдыхали, а занимались работой на земле: помогали оставшимся без кормильцев женщинам пахать поля и сеять хлеб. Они не бравировали своими заслугами, оставались простыми людьми до конца.

Среди множества снимков попадается фотография Дитлова, на которой он запечатлел последнего встретившегося ему немца: ослабленного, сонного, лежащего возле своего велосипеда без шин.

— Папа рассказывал, когда немец открыл глаза — обомлел: стоит перед ним советский офицер с пистолетом на боку. В принципе, он мог немца застрелить… Они смотрели друг на друга пару минут,  у этого молодого парня был такой загнанный взгляд. Отец подумал, что жертв уже хватит. Сфотографировал его, и они разошлись навсегда. Так первым немецким солдатом, с которым он встретился на войне, стал Ганс Бейер, а последним — этот безымянный, которого он не взял в плен.

Чудом уцелевшее здание оперного театра.
Чудом уцелевшее здание оперного театра.

Ольга Дитлова, вспоминая о подвигах отца, гордится его мужеством и крепким внутренним стержнем, который было не сломать.

— Он не занимался архивами и не делал карьеру на рассказах о войне. Он жил дальше, особенно не посвящая меня в подробности того, что видел в те годы. Папа, пока был жив, мог узнать, что стало с Владимиром Мартыновым, побывать в тех местах… Но не хотел. Не хотел расставаться с историей. Говорил: «Если я узнаю, пойму, что все закончилось. А так, все со мной. Настоящая ценность фотографии в том, что она идет вслед за человеком. Это память, летопись». И папе было важно, что он для этой летописи кое-что сделал.

Партизаны многое сделали для освобождения Минска. На заднем плане — выстоявшее при бомбежках здание Дома Правительства.
Партизаны многое сделали для освобождения Минска. На заднем плане — выстоявшее при бомбежках здание Дома Правительства.

Христина Глушко, «Рэспублiка»